01041974

Занятие 3

 

Копиляция материалов сайта child.edu.by

Занятие 3.

 

 

Тема

 

Механизм формирования психологической травмы и её влияние на развитие ребёнка.

7 проблемных вопросов усыновлённого ребёнка.

 

Задачи

­   углубление реалистичных представлений участников о возможных психологических проблемах усыновлённых детей, связанных с влиянием травмы

­   формирование понимания участниками негативного влияния тайны происхождения и истории ребёнка на его развитие и на отношения с усыновителями

План

1.     Вступление, упражнения на развитие эмпатии, на вербальное выражение своих чувств и эмоций.

2.     Мини-лекция «Психологическая травма и её влияние на развитие ребёнка»

3.     «Семь вопросов усыновлённого ребёнка» (работа в микрогруппах)

4.     Обсуждение результатов работы микрогрупп, комментарии ведущего

5.     Подведение итогов: «Усыновлённый ребёнок – это травмированный ребёнок, испытывающий потребность в исцелении своих ран, а не замалчивании и игнорировании их. Знание своей истории и возможность обсуждения – условие такого исцеления»

Домашнее задание

­   Прочитать статью Н. Верриер «Усыновление: первичная травма»

­   Написать 5 основных своих выводов и 5 вопросов по статье

 

Материалы к занятию

 

 

 

О механизме возникновения детской психической травмы

и как себя вести взрослому.

 

(Автор:  Эльмира Давыдова, канд. психол. наук)

 

Кто в детстве не испытал острого страха перед каким-то явлением, ситуацией или человеком?! Встреча с пьяным в подъезде, смерть и похороны у соседей или в своей семье, удаление зубов, падение с дерева, разлука с родителями... И все это – в нормальной, невоенной жизни, на фоне полного благополучия. Некоторые события прошли для нас безболезненно, оставив лишь «картинку в голове» (зрительное воспоминание), о других мы долго помним, морщимся или вздыхаем. Кое-что и вовсе забывается... Но вытесненное из сознания происшествие может продолжать жить в глубинных слоях памяти и в один прекрасный день вызвать тяжелое последействие.

 

Американский психотерапевт, психолог Питер Левин, один из самых крупных специалистов США по детской психической травме, утверждает: реакция на травмирующее событие может наступить не сразу, а через несколько лет или даже десятилетий. У большинства людей симптомы травмы появляются через 6 – 18 месяцев после события. Однако у остальных его пациентов посттравматические симптомы не обнаруживают себя очень и очень долго, они будто бы спят – до определенного момента...

 

История Джона. Вот история одного такого пациента, рассказанная Питером Левином. Джон упал в детстве со своего велосипедика: не справился с управлением и врезался в дерево. На мгновение он потерял ориентировку в пространстве. Тут же подбежала мать, подхватила его, успокоила и снова посадила на велосипед, сказав: «Молодец, что не ревешь!» Никто из взрослых тогда не понял, как сильно Джон испугался.

 

Происшествие тут же забылось. Но вот однажды, спустя годы, Джонни ехал с женой и детьми в автомобиле. Увидев приближающуюся машину, он отклонился, чтобы не столкнуться с ней, и замер в ступоре. К счастью, другой водитель удачно сманеврировал, и катастрофы удалось избежать. Через несколько дней, утром, когда Джон ехал на работу, у него бешено заколотилось сердце, ладони сделались липкими. Ему очень хотелось остановить машину и убежать от нее подальше, но он брал себя в руки, успокаивал («Я же не сумасшедший!»), и постепенно его состояние пришло в норму. Однако смутное, навязчивое, неприятное чувство не оставляло его весь день. Возвратился он домой в тот вечер без происшествий, и чувство опасности ушло.

 

На другое утро Джон нарочно выехал из дома пораньше, пока на дороге было свободнее, а после работы вечером нарочно задержался, обсуждая дела с коллегами. Вернулся домой не в духе, поссорился с женой и наорал на детей. Лег рано, посреди ночи проснулся в поту – ему приснилось, что машина потеряла управление. Остаток ночи промучился...

 

В данном случае, как и во всех остальных, спусковым крючком, приводящим в действие отложенную реакцию на травму, служит незаметное и, на первый взгляд, не очень значительное событие.

 

Получил ли ребенок травму?

 

Мы читаем у Питера Левина, что любое необычное для данного ребенка поведение вскоре после опасного эпизода может говорить о том, что ребенок травмирован. К таким проявлениям психической травмы могут быть отнесены гневные вспышки, неконтролируемые приступы ярости, гиперактивности, страхи, повторяющиеся ночные кошмары, метания во сне, ночное недержание мочи, невнимательность на уроках, забывчивость, избегание людей и, наоборот, навязчивость, всяческие боли неизвестного происхождения, застенчивость, агрессивность...

 

История детсадовского ребенка. Вспоминаю такой случай. Мама пришла за дочерью в детский сад. Девочка начала молча одеваться, вынимая одежду из шкафчика. Усталая мать не придала значения молчанию ребенка, и только на улице ей это показалось странным. «Доченька, что же ты не отвечаешь мне?» – спросила мать и, внимательно посмотрев в лицо своего ребенка, попыталась разжать ей челюсти...Челюсти были плотно сжаты: рот полон винегрета.

 

Источник травмы – поведение воспитателя, продиктованное его стремлением во что бы то ни стало накормить детей (хороший аппетит – главное достоинство детсадовского ребенка).

 

Чтобы определить, действительно ли необычное поведение – реакция на травматическую ситуацию, постарайтесь упомянуть о пугающем эпизоде и посмотрите, как ваш ребенок отреагирует на это упоминание. Травмированный ребенок не захочет слышать про это событие или, наоборот, при придет в возбуждение и, исполненный страха, будет не переставая говорить об этом. Возможно, он замолчит, и вы ни слова от него не добьетесь. Вспоминая о травмирующем эпизоде, мы открываем в прошлом источник негативных чувств. Если эти чувства не были вовремя отреагированы, потом у ребенка не будет и потребности в таком отреагировании, в том, чтобы истратить вредный избыток энергии.

 

Как возникает психическая травма?

 

Мозг человека содержит очень древние структуры, которые Питер Левин называет «мозгом рептилий» (ящериц, крокодилов и других пресмыкающихся). Это такие структуры, которые в процессе эволюции появились у всех плавающих, летающих и ползающих позвоночных тварей.

 

Мозг такого уровня способен выдать мгновенную реакцию, которая защищает организм от опасностей, угрожающих жизни животного. В дикой природе опасности встречаются на каждом шагу, и животные благополучно спасаются – реагируют на них бегством, для чего весь организм мобилизуется.

 

У людей мозг устроен гораздо сложнее, он содержит, кроме древних структур, относительно новые, благодаря которым возможны речь и решение сложных творческих задач. Однако, поразительным образом мгновенные простейшие реакции, присущие животным в угрожающей ситуации, у человека могут не сформироваться. Поэтому, если животные мгновенно реагируют на опасность, то человек – не всегда. Будет ли он травмирован при встрече с угрозой – в огромной степени зависит от индивидуальной способности человека реагировать в этих ситуациях.

 

Когда животное (будь то лев, собака, косуля, лошадь, птица или ящерица) сталкивается с опасностью, его мозг тут же вырабатывает необычайное количество энергии – сродни выбросу адреналина. Это, в свою очередь, вызывает быстрое сердцебиение и другие телесные изменения – чтобы организм смог защитить себя. Так он полностью мобилизуется на борьбу с угрожающими его жизни обстоятельствами.

 

Неизрасходованная энергия просто так, сама собой не исчезает: на ее основе формируется травматическая реакция. Таким образом, чем меньше энергетических ресурсов израсходовано в опасной ситуации, тем больше их остается и тем более вероятно, что в будущем разовьются травматические симптомы. Такова теория Питера Левина. А вот блестящая иллюстрация из нашей жизни.

 

Опасная встреча в лифте. Одна мать восьмилетнего мальчика вспоминает: «Когда я была маленькой, за мной погнался пьяный дядька, я удирала от него во все лопатки, не оглядываясь, до самого дома, потом еле отдышалась. Этот случай я забыла, и мне его напомнила моя мама.

 

И вот с моим сыном произошла похожая история. Он оказался в лифте с пьяным мужчиной, которого очень испугался. У моего сына после этого случая началось ночное недержание мочи, он видел страшные сны и кричал по ночам, появились и другие симптомы».

 

Этот мальчик не имел возможности отреагировать накопившуюся в мгновение опасности энергию, и она превратилась в энергию травмы – не то, что было у его матери в детстве, которая тут же отреагировала на опасность активным физическим действием – бегством.

 

Короче говоря, из угрожающей ситуации есть нетравматический выход: он зависит от способности индивида тут же израсходовать выработавшуюся в мгновение опасности энергию. Благодаря этому нервная система может вернуться на исходный уровень функционирования. Понятно, почему даже опасные для жизни человека ситуации могут не стать травматичными для него, если он сможет на них отреагировать естественным и эффективным образом.

 

Не навреди!

 

He только развод и смерть родителей, падение с высоты, страх собаки, незнакомого человека, но и хирургическая операция, тяжелая болезнь (в частности, сопровождающаяся высокой температурой, тошнотой) и обычные медицинские процедуры могут вызвать травму. Это зависит от того, КАК ребенок происшествие переживает.

 

Из травмирующих событий медицинские процедуры встречаются, по мнению Питера Левина, наиболее часто. Они усиливают страх и без того напуганного ребенка. Это, например, манипуляции при недостаточном обезболивании, при постановке клизмы или даже градусника. Градусник в англоязычных странах держат во рту. Но при очень высокой температуре и наши дети иногда очень пугаются холодного градусника (и фонендоскопа) и плачут. Большую часть этих травм можно предотвратить, если родители находятся рядом, подбадривают ребенка и объясняют ему происходящее, не кричат на него и сами не боятся (что очень важно!), или же откладывают процедуру до того момента, пока ребенок не успокоится.

 

Что делать?

 

Травмирующая ситуация так эмоционально захватывает человека, что он не чувствует своего тела. Питер Левин считает, что важно в этот момент переключить внимание ребенка с эмоций на область физических ощущений. Для этого нужно обратить его внимание на то, как ведет себя тело. Просто спросить его: «Что ты чувствуешь вот здесь?» (показывая на грудь, живот...). Благодаря таким вопросам, ребенок начинает прислушиваться к своему телу и обращать внимание на те импульсы, которые идут из древней коры (мозга рептилий). В результате он замечает тончайшие изменения в своих телесных ощущениях и чувствует, что его организм реагирует, отвечает на событие.

 

Внимание: эта естественная реакция служит реализации избыточной энергии, оставшейся не выплеснутой. Если прислушаться к своему телу, можно заметить чудесные превращения ощущений: в груди был камень, а теперь – «теплая жидкость». Эти изменения просто надо отмечать и никак не объяснять, не истолковывать. Не надо в этот момент вспоминать о происшедшем событии, чтобы не вовлекать другие (высшие) зоны мозга – пусть работает древний мозг, к нему мы и обращаемся, когда спрашиваем про телесные ощущения. В этот момент ребенок может кричать, крупно трястись, мелко дрожать.

 

Первая помощь при травмирующей ситуации

 

Питер Левин дает родителям некоторые конкретные рекомендации. Вот они.

 

  1. Очень важно, чтобы родители сами держали себя в руках. Если мать напугана и расстроена происшедшим, то ее поведение может травмировать ребенка.

 

Одна мама вспоминает: «Выходили мы из автобуса. Голову сына прищемило в дверях. Это было не больно, просто неожиданно, я испугалась. Сын вскрикнул, но история не произвела на него сильного действия. Я закричала, отругала водителя, потом несколько раз при сыне рассказывала эту историю знакомым – уж очень я испугалась. И вот мой шестилетний ребенок не может войти теперь в автобус: он кричит и упирается, и неизвестно, что делать, на чем его возить».

 

Да, ребенок очень чувствителен к материнскому состоянию. И если уж мать испугалась, значит, тут есть действительно серьезная опасность. Ребенок может бессознательно сделать такое умозаключение. Кроме того, ему передается состояние матери, оно ложится на его собственный страх, в результате невротическая реакция готова.

 

  1. Ребенку надо дать успокоиться, приласкать его. Пусть вас не вводит в заблуждение «героический» облик ребенка. Важно помочь ребенку выразить его чувства, а не загонять их вглубь, не вытеснять их из сознания. Ибо известно, что чувство не исчезает, если отвлечь от него внимание или сделать вид перед собой и другими, что «все в порядке», «мне нисколечко не страшно».

 

  1. Пусть ребенок почувствует себя в безопасности. Если вы замечаете у него признаки шока (остекленелые глаза, бледность, быстрое поверхностное дыхание, дрожь, дезориентированность), или он очень возбужден, или слишком заторможен, – говорите с ним ровно, ласково, негромко, возьмите его на руки, но мягко, не стискивая. Нежно дотроньтесь до спины в области сердца – для поддержки: это не будет препятствовать самовосстановлению организма после шока, ведь ребенку надо прийти в себя. А вот укачивать и похлопывать его, по мнению П. Левина, не надо: это может прервать естественный процесс восстановления.

 

  1. Когда вы заметите, что признаки шока прошли, мягко обратите внимание ребенка на его чувства. Спросите, как он чувствует себя физически. Если он говорит «хорошо», то спокойно и медленно повторите его ответ: «Ты чувствуешь себя хорошо» – и ждите реакции, например, кивка. Потом задайте вопросы – про голову, руку, ногу. Питер Левин советует уточнять, какого размера, формы, цвета, веса это физическое ощущение, если оно есть. Такие вопросы позволяют лучше сосредоточиться на телесных ощущениях.

 

  1. Не задавайте сразу несколько вопросов, делайте промежутки между ними – по минуте или по две. Это нужно для того, чтобы ребенок, отвечая на вопросы, не прерывал поток своих естественных телесных реакций (дрожь, крик и т.п.).

 

  1. Дети, выходя из шока, могут сильно плакать, дрожать.

 

Родителям не следует пытаться это прекратить. Внешнее выражение дистресса должно завершиться само. Исследования показали, что дети, хорошенько поплакавшие после испуга, легче возвращаются в нормальное состояние. Покажите ребенку, что плач и дрожь – здоровая реакция. Можно положить руки на плечи или на спину ребенку и сказать: «Поплачь, поплачь». Главное – не прерывайте естественную реакцию ребенка, пытаясь изменить его поведение.

 

  1. Обратите внимание на эмоции вашего ребенка. Когда он успокоится, с ним хорошо проговорить это событие. Попросите его рассказать о происшествии. По тому, как он говорит, вы поймете, какие чувства им владеют: гнев, злость, страх, вина, печаль, смущение... Если у вас есть аналогичные детские воспоминания, поделитесь ими, не утаивая, что и вы испытывали такие же чувства. Пусть он узнает, что любые его чувства имеют право на существование. Старайтесь давать своим чувствам и чувствам ребенка точные названия. Например, если вы испытываете страх, то так и говорите об этом, а не смягчайте: «Мне стало не по себе» или «Неприятно». Это необходимо для отреагирования чувств.

 

  1. Не обсуждайте событие сразу: пусть пройдет время и ребенок «отойдет» от травмы. Потом можно будет и поговорить, и поиграть в это происшествие, и порисовать – заняться психотерапией, доступной внимательному и чуткому родителю.

 

Конечно, эти рекомендации не обязательно выполнять буквально. Всех возможных травмирующих событий предугадать нельзя, но можно помочь ребенку отреагировать это событие, эмоционально исчерпать его и не оставлять занозу в душе на много лет.

 

Семь вопросов усыновлённого ребёнка

 

(по материалам книги Бетси Кифер и Джейн И. Скулер «Как рассказать правду усыновлённому или приёмному ребёнку. Как помочь ребёнку осознать своё прошлое»,

а также тренингов, которые  авторы книги проводили в Минске в 2011-2012 году)

 

7 вопросов усыновлённого ребёнка

7 ложных выводов ребёнка

и последствий для его жизни

7 ответов ребёнку

Вопрос № 1, связанный с утратой и переживанием горя:

«Интересно, почему я потерял то, что важно для меня? Будет ли так всегда? С кем я могу поделиться своими переживаниями? Кто мне может помочь?»

 

«Жизнь – это череда утрат»

Ощущение одиночества, пессимизм. Страх  перед негативными переживаниями, отрицание болезненного опыта, алекситимия (отгороженность от собственных чувств, желаний, потребностей). Недостаточность сопереживания, сочувствия другим людям, игнорирование их чувств.

Жизнь – это череда утрат и приобретений. Ты, возможно, испытываешь боль при мысли о прошлом. Это нормально. Мне тоже было больно, когда я переживал утрату. Я всегда готов выслушать тебя, поговорить о твоих чувствах, поддержать тебя и помочь справиться с твоим горем.

Вопрос № 2, связанный с отвержением/оставлением:

«Интересно, почему меня оставили? Другие будут так же отвергать, бросать меня?»

 

«Отношения – это не навсегда. В любой момент меня могут оставить, отвергнуть, забыть, предать»

 

Недоверие, страх. Навязчивость, тревожность в отношениях – либо избегание глубоких отношений, поверхностность.

Все люди разные, и жизнь у каждого своя. Рядом с тобой много людей, которые умеют быть верными, умеют ценить отношения, дружить и любить. Если ты сумеешь им довериться (несмотря на свой прошлый болезненный опыт) – ты увидишь, как это прекрасно.

Вопрос № 3, связанный с чувством вины и стыда:

«Интересно, что я такого сделал, что мои родители от меня отказались? Неужели я так плох? Может, я не достоин жить в своей биологической семье, как другие дети? Достоин ли я тогда вообще чего-то хорошего? Достоин ли тех родителей, которые меня усыновили?»

«Я не достоин того хорошего, что имею. Я не достоин лучшего. Я плохой. Я сам виноват – только не знаю, в чём»

Стремление быть послушным, удобным, покладистым, конформизм, неумение отстаивать свою позицию, свои потребности.

Стремление быть незаметным, сдерживаемое самовыражение.

Подчёркнутая демонстрация негативного поведения.

Ты не виноват в том, что с тобой произошло. Дети слишком маленькие и беззащитные, поэтому иногда им приходится страдать из-за ошибок взрослых. Но это ошибки взрослых. Твоя жизнь только начинается. Ты её будешь строить так, как захочешь сам. Ты уже сделал очень много хорошего – ты принёс радость в наш дом, ты позволил нам быть твоими родителями. Спасибо, что ты есть у нас.

Вопрос № 4, связанный с чувством доверия/недоверия:

«Интересно, можно ли верить тому, что говорят мне люди? Можно ли доверять им без опаски и ожидания предательства, обмана?»

 

«То, что мне говорят, не всегда является правдой. Мною манипулируют. Нельзя никому верить»

 

Парадоксальная реакция на похвалу, поддержку, комплимент (ухудшение поведения, недоверие, сарказм). Ориентация на собственные фантазии, иллюзии, – и действия в соответствии с ними.

 

Я стараюсь говорить тебе только правду, честно отвечать на все твои вопросы. Даже если мне это и не очень приятно. Если я чего-то не знаю, я так и скажу.

Самое важное для меня в наших с тобой отношениях –  это доверие. Я доверяю тому, что говоришь и делаешь ты. И хочу, чтобы ты мог так же доверять мне.

Вопрос № 5, связанный с идентичностью:

«Интересно, кто мои родственники по крови? Буду ли я таким, как они?»

«Во мне течёт «плохая» кровь»

«Моя наследственность – белое пятно. Я не знаю, чего ждать от самого себя»

 

Оправдание своих негативных качеств наследственностью. Восприятие их как непреодолимой данности.

При идеализированных фантазиях – острая неудовлетворённость существующим, ожидание «чудесных» перемен и превращений. Уход от реальности (зависимое поведение).

Наследственность – набор карт. Какую игру ты сыграешь ими – зависит от тебя.

Наследственность не определяет, каким человеком будет ребёнок и как сложится его жизнь.

Я уверен, что среди твоих биологических предков было немало достойных и талантливых людей. Я вижу в тебе  много замечательных задатков, которые могли передать тебе только твои биологические родители. Как бы мне хотелось знать об этом побольше!

Может быть, мы вместе именно для того, чтобы эти задатки могли развиваться?

Вопрос № 6, связанный с контролем:

«Интересно, почему все принимают решения о моей семье, моём имени, о количестве получаемой мной информации, о том, сколько мне должно быть лет, чтобы я мог встретиться со своими братьями и сёстрами, биологическими родителями? Когда я смогу сам принимать важные решения, касающиеся моей жизни? Смогу ли я это вообще?»

 

«Я не контролирую свою жизнь. От меня ничего не зависит. Я жертва»

 

Пассивность, отсутствие энтузиазма и интереса к жизни. Ощущение собственного бессилия и никчемности. Нарушения волевой сферы.

Мне интересно твоё мнение.

Я уважаю твоё решение.

Я хочу, чтобы ты сам сделал выбор.

Я верю, что ты можешь принимать правильные решения.

Если ты в чём-то сомневаешься – мы всегда можем это обсудить, но решать тебе.

Взрослые часто принимают решения, касающиеся детей. Это нормально. Мои решения, касающиеся тебя, я принимаю только после того, как узнаю твоё мнение.

Вопрос № 7, связанный с конфликтом преданности:

«Интересно, могу ли я проявлять интерес и привязанность к моим биологическим родителям, - или должен вычеркнуть их из жизни, чтобы не выглядеть предателем в глазах  тех, кто сейчас рядом со мной?»

 

«Чтобы сохранить важные для меня отношения – надо отказаться от чего-то важного для меня лично, от части самого себя. Моя боль – это только моя боль»

 

Нарушения психоэмоционального развития, депрессия, внутреннее напряжение, истощение, соматические заболевания

Любовь – словно огонёк свечи. Если от одной свечи зажечь другие – любовь не уменьшается, а наоборот – её становится только больше.

Если ты умеешь любить, быть привязанным не только ко мне – это говорит о том, что у тебя доброе открытое сердечко. Я радуюсь этому.

Думать о своих биологических родителях – это нормально. Это не предательство по отношению к нам.

Я тоже часто думаю о них.

 

Усыновление: первичная травма.

            Нэнси Верриер.

 

«Младенец не существует как таковой», - под этими словами Дональд Винникотт подразумевал, что существует он в психологическом, эмоциональном, духовном единстве с матерью, в котором интуитивно приходит знание и совершается взаимообмен энергией. Младенец и мать, хотя и разлученные физически, психологически все равно – единое целое. И нет нужды говорить, что в связи с этим ребенок, оставшись без матери после рождения, испытывает огромные переживания. Но кто и когда задумывался об этом?

 

Если бы в сочельник 1969 года, когда мы принесли домой нашу трехдневную удочеренную девочку, кто-то сказал бы мне, что выращивать приемного ребенка не совсем то же, что биологического, я бы, подобно другим новоиспеченным усыновителям, посмеялась над ним и ответила: «Конечно, никакой разницы быть не может! Что может понимать такой крошечный ребенок? Мы будем любить ее и дадим ей чудесный дом». Я свято верила, что любовь превозможет все. Но одного я не учла: нам было гораздо проще дарить дочери любовь, чем ей – ее принимать.

Чтобы естественным образом принимать любовь, в душе должно быть доверие, и несмотря на то, что мы любили и старались сообщить ей чувство безопасности, она жестоко страдала от тревожности, внушенной ей страхом, что ее снова могут бросить. В ее случае тревожность проявляла себя в типичном вызывающем поведении. Она старалась спровоцировать нас на то отвержение, которого так боялась, то есть она спешила отвергнуть сама до того, как бросят ее. Казалось, что позволить себе любить и быть любимой было для нее чересчур опасно. И она не доверялась, чтобы ее не предали вновь.

За десять лет своего изысканий я поняла, что образ поведения, избранный моей дочерью, был одним из двух диаметрально противоположных типов реакции ребенка на оставление его матерью. Другой обычно сводится к соглашательству, пассивности и отчуждению. И хотя жизнь бок о бок с ребенком, который ведет себя вызывающе, видимо, сложнее, чем с ребенком соглашающимся, «удобным», я все же рада, что она действовала именно так, привлекая наше внимание к своей боли. И мы смогли, наконец, спустя годы попыток справиться с этим своими силами, оказать ей необходимую помощь. Это положило начало пути, изменившего всю нашу жизнь.

 

А ведь в начале ее терапии я и не подозревала, что усыновление имеет какое-то отношение к тому, что происходило с моей дочерью. Несмотря на то, что я считалась хорошим учителем, всегда прекрасно находила общий язык с учениками, имела биологическую дочь, у которой подобных проблем не было, я во всем винила себя. Что я делала не так? Почему моя дочь вела себя со мной так враждебно и агрессивно дома, а на людях – привязчиво и нежно? Почему она такая упрямая и истеричная? Почему она так отчаянно добивалась контроля над каждой ситуацией? Почему не могла принять ту любовь, которую я давала ей? И все ее демонстративное поведение предназначалось мне, ее матери. Джеймс Мелфелд, психолог центра “Bay Area” объяснил это так: “Все эти фокусы – это ребенок в попытке соединиться с матерью”. И в то же время все наши попытки сближения встречались неистово-разрушительными вспышками – так она проверяла и перепроверяла на прочность нашу любовь и привязанность.

Пол Бриних объяснил, что когда ребенок отвергнут биологическими родителями, нет ничего удивительного в том, что он стремится проверить, насколько надежны его приемные родители. Но проблема в том, что от такого поведения его тревожность не убывает. Напротив, он возвышает свои требования, и они начинают управлять его поведением, которое становится все более и более деструктивным и все менее и менее приемлемым, пока наконец не приводит к развязке, которой он так боялся.

Поскольку мы смогли оказать нашей дочери квалифицированную помощь (чего было непросто добиться, учитывая недооценку важности факта усыновления профессиональным психотерапевтическим сообществом), нашей семье удалось избежать разрастания проблемы до масштабов трагедии, как происходит во многих других приемных семьях, где вызывающее поведение ребенка заканчивается тем, что он уходит из дома, либо его оттуда выставляют. Мы же наблюдали, как наша дочь из антисоциального, вызывающего, отчужденного ребенка, выросла в общительную, чувствительную, любящую молодую женщину.

Этот путь не дался нам легко. Когда, после трех лет терапии, ее подсознательные ощущения разлученности с матерью стали постепенно осознаваться, она воспротивилась этому с такой силой, как будто вся ее жизнь зависела от этого. Ведь позволить себе осознать эти чувства означало еще и понять, что она воспринимала свою ранимость и «ущербность» как причину того, что мать отказалась от нее. Если бы она смогла примириться с этими чувствами, то сохранила бы свою целостность, избежав распада. Рана ее была глубока, сопротивление велико, а нужда в понимании – огромна.

 

Когда я нашла ключи к происходившему в душе моей дочери, я заинтересовалась проблемами и других приемных семей, в которых чувствовалось отчуждение между родителями и детьми. Последующие беседы с психотерапевтом моей дочери, доктором Лорен Петерсен, положили начало моего исследования усыновления.

Изложенные мной идеи пришли ко мне вначале как итуитивное прозрение того, что происходило с моей дочерью. Для того, кто попал в семью сразу после рождения, минуя временных опекунов, для того, кто был так желанен и любим нами, она, казалось, накопила чересчур много боли. Чтобы отыскать источник этой боли, я обратилась к литературе, но те теории, с которыми я ознакомилась, не дали мне никаких ответов. Объяснения выглядели чересчур поверхностными и упрощенными. Слишком многое игнорировалось, может, потому что не было ни практических советов, ни доказанности тех или иных положений, а может потому, что трудно было доказать или хотя бы проиллюстрировать научными данными реальное положение вещей.

В любом случае, хотя некоторые идеи и имели смысл, они все-таки не совсем отражали то, что я наблюдала и о чем догадывалась в случае моей дочери. Может, она – исключение? Я так не думала. В ее боли было нечто изначальное, нечто, не поддающееся простым, лежащим на поверхности легко приемлемым объяснениям. Это было что-то «невыразимое», о чем нельзя было прочесть в литературе по усыновлению, а можно было только догадываться. Никто не писал об этом. В исследовании природы этого «невыразимого» мне пришлось выйти за рамки темы усыновления и обратиться в сферу пре- и перинатальной психологии: к природе привязанности и травмы расставания, отказа и потери.

 

Т. Берри Брэзелтон призывает не пренебрегать важностью внутриутробного периода жизни человека, не относиться к нему так, будто он «уже зрелым вышел на свет из головы Зевса», потому что тем самым мы пренебрегаем значительной частью его истории, тесно связанной с его биологической матерью.

 

Почему многие усыновленные дети стремятся найти свою мать, которую даже и не помнят? Просто ли это медицинская история, или же генетическое любопытство, а если так, то почему ребенок стремится именно к матери?  Я уверена, что именно эта связь с матерью, установившаяся за девять месяцев пребывания в утробе, - очень прочна, и я предполагаю, что ее разрыв приводит к первичной – (или нарциссической) травме – которая проявляет себя в чувстве утраты (депрессии), недоверии к миру (тревожности), эмоциональным и/или поведенческим проблемам, трудностях в отношениях с другими близкими людьми. Также я полагаю, осознанно или бессознательно, но ребенок уверен, что мать именно бросила его, и это разрушительно воздействует на его чувство самости, на его самооценку и ощущение своей ценности.

 

Литература по детскому развитию не делает различий между кровными и усыновленными детьми. Хотя разница очевидна: усыновленные дети, едва вступив в жизнь, уже пережили боль и ужас разлучения с первой матерью. Они настроены враждебно по отношению к окружающему миру, а связь с новой мамой воспринимают как преходящую. Подсознательно они могут ощущать себя ущербными, не достойными любви и заботы биологических родителей.

Тогда как приемные родители воспринимают ребенка как «избранного», а себя – как «настоящих» родителей, ребенок не в состоянии полностью отрешиться от опыта привязанности к первой матери, с которой он оказался разлучен. То, какими словами мы описываем произошедшее и какие причины этому мы называем, никак не влияет на чувства, переживаемые ребенком. Слова усыновленного: «То, что меня желали приемные родители, не может сравниться с тем, что меня отвергла биологическая мать». То, что мы описываем как отказ, ребенок воспринимает как предательство.

 

Некоторые психиатры уверены, что если ребенок усыновлен сразу после рождения, это гарантированно предотвратит травматизацию от разделения с матерью. Однако Стоун сформулировал остающийся в подсознании ребёнка или осознанный им вопрос – он звучит так: «Почему моя родная мать не осталась со мной?» и почти всегда сопровождается неосознанной тревогой: «Она могла так поступить, а ты?..». Можно ли удивляться тому, что усыновленные дети идут по жизни в постоянном ожидании, когда же снова грянет гром? И до какой степени этот страх отвержения влияет на их развитие?

 

Джон Боулби полагает, что угроза отвержения – самый жестокий страх, от которого может страдать ребенок. Харриет Мактигер заметила, что страх разлуки – один из наиболее распространенных в детстве и доминирует в тематике детской мифологии. Возможно ли, что опыт пережитой разлуки висит угрозой нового расставания, как дамоклов меч над головами усыновленных детей, но может совершенно не осознаваться ими?

Я полагаю, что так и есть, что именно эта угроза поддерживает чувство повышенной тревожности, которое так часто наблюдают у приемных детей. Тревожность и страх – не одно и то же. Голдстайн описывает так: страх обостряет чувства и толкает на поступок, а тревожность парализует их и вынуждает к бездействию. Психологи называют это «замороженность». Приемные дети, оказавшись во власти этой тревожности, не знают, что делать со своей жизнью дальше. Пережившие разлуку, дети рано усваивают осторожность, подозрительность – чрезмерную бдительность. Это дает им силы пытаться избежать нового отвержения, но не способствует формированию их истинного Я. Напротив, Я искажается, о чем я еще расскажу позже.

В поисках способа определять и решать специфические проблемы усыновления сложились две популярных точки зрения. Одна из них утверждает, что проблемы усыновленных детей – результат внешних ….Изменение законодательства и процедуры усыновления, доступность статистики видятся как способы избежать позорности и оскорбительности «тайны усыновления». В помощь адаптации детей рекомендован максимально открытый диалог приемных детей и родителей по всем вопросам, касающимся усыновления.

Независимые, открытые усыновления дают надежду на будущее, избавляясь от стигмы «тайны», от пробелов родовой истории, позволяя ребенку и его биоматери поддерживать некий контакт. Как известно многим, можно поддерживать подобные отношения в форме обмена письмами, фотографиями, очных встреч с биологическими родственниками. И хотя такое усыновление считается более удачным, чем принятая раньше «тайна», я, работая с такими семьями, знаю, что и в них немало проблем.

По крайней мере, две проблемы лежат на поверхности: 1. Когда в семье больше одного приемного ребенка, один может контактировать с биологическими родственниками больше, чем другой. 2. Если в биологической семье растут другие дети, которых не отдавали на усыновление, это неизбежно вызовет у ребенка чувство, что он был «недостаточно хорош, чтобы остаться с ними».

 

Часть вторая.

Поступило и такое относительно новое предложение: отменить усыновление как таковое, полностью заменив его на опеку. Это позволит ребенку сохранить свое имя и семейное наследие, но и дать ему постоянный дом. И хотя я готова аплодировать такой честности, которую предполагает эта идея, но, боюсь, это больше похоже на временные отношения, и ребенок вообще не сможет почувствовать, что он – в семье. И в любом случае без ответа остается вопрос: «Почему я живу с ними, а не с тобой?».

Есть и другая тенденция изучать и решать проблемы усыновления. Согласно этой теории здесь все зависит от того, как мы говорим об усыновлении: о существовании двух мам, о причинах расставания с первой, о тех чувствах, которые это вызвало у ребенка. Создается ощущение, что усыновление – это только теория и если мы не будем о нем говорить, то его как будто и не будет. Единственная причина, которая побуждает нас говорить об этом – это то, что ребенок может узнать об этом сам. Следовательно, лучше, если мы будем честны. И вопрос говорить или нет заменяется вопросом когда говорить. Хотя, как я понимаю, первый из них вновь кое-где поднимает свою уродливую голову.

Идут нескончаемые споры о том, когда же рассказать ребенку об усыновлении. Как только он будет в состоянии понимать человеческую речь? Еще раньше? В младенчестве? Или позже? …………

«Говорите об этом, чем раньше, тем лучше, чтобы он не думал, что это постыдная тайна, которую скрывают от него, а воспринимал этот факт позитивно», -- советуют некоторые специалисты. «Усыновление – очень сложное явление, смысл которого ребенок не поймет, так что с этими разговорами лучше подождать, пока ребенок не сможет понимать их суть», -- возражают другие. И спорят, и спорят!

Проблема в том, что в азарте этих споров, участники забывают кое о чем важном: об уже пережитой ребенком боли. Его уже бросила одного биомать, его передали в руки совсем чужим людям. То, что в тот момент было только несколько минут или часов от роду, не имеет никакого значения. 40 недель он составлял с матерью единое целое, именно к ней он привязан биологически, генетически, исторически, но что еще важнее, еще и психологически, эмоционально, духовно. А некоторые свято верят, что именно «разговоры» о случившемся причиняют ему такую боль.

Маршалл Скечер ссылается на статистику, согласно которой 86,9% усыновленных детей с готовностью реагируют на сообщение о факте усыновления. Что же это, как не подспудное знание произошедшего? Сороски, Бэрэн и Пэннор пришли к понимаю этого в своем исследовании, так же, как и я – в своем. Те приемные дети, которые узнали о своем происхождении уже в подростковом возрасте или, будучи взрослыми, не очень-то и удивились. Одна дама заметила, что всю жизнь она интуитивно ощущала, что она – приемная. Другой мужчина отметил, что всегда чувствовал, что не совсем «вписывается» в свою семью, что что-то идет не так. И все те реакции, которые приписывают шоку от известия о приемности, на самом деле следует скорее объяснять шоком от предательства и неправды, окружавшей человека все эти годы.

Подобное предательство отнюдь не способствует установлению доверительных отношений между родителями и детьми, напротив, сообщает отношениям атмосферу нереальности, обмана. Как объясняет Фрэнсис Уикс в своей книге «Внутренний мир детства», чрезвычайно опасно создавать в жизни ребенка такую атмосферу недоверия и лжи. Дети, в основном, -- это создания с развитой интуицией и чувствованием. Познавая предметы окружающего мира чувственно, они угадывают свои и чужие внутренние процессы интуитивно.

Донован и Макинтайр, авторы новой прекрасной книги «Исцеление травмированного ребенка», предупреждают об опасности родительских секретов от детей. Они пишут: «…обычно мы легко демонстрируем родителям, что поведенческие проблемы ребенка отражают его подсознательное знание – зачастую весьма точное и детальное – того, что хотят от него скрыть. И далее родители имеют возможность убедиться, какую огромную роль это подсознательное знание сыграло в развитии этой острой ситуации».

 Усыновление для детей – не концепт, с которым нужно ознакомиться, не теория, которую нужно усвоить, не идея, которую нужно развить. Это их настоящий жизненный опыт, по поводу которого они испытывали и испытывают некие противоречивые чувства, и это совершенно естественно и законно. Их чувства – это их реакция на самый разрушительный опыт за всю их жизнь: утрату матери. Тот факт, что он не мог быть высказан, нисколько не облегчает, а только затрудняет исцеление. Ведь об этом почти невозможно поговорить, а некоторые даже думать об этом не могут. Многие приемные дети вообще не ощущают, что они были рождены, а спустились на землю из космоса или их вынули из ящика письменного стола. Позволить себе думать о своем рождении или хотя бы ощущать его как факт биографии – значит и необходимость думать о том, что случилось вслед за этим, а уж этого-то они никак не хотят.

 

Психологи часто упоминают первые три года жизни ребенка как наиболее важный период в его эмоциональном развитии. Нынешнее понимание пренатальной психологии убедило многих в том, что удачно протекающая внутриутробная жизнь – залог благополучия ребенка. Но как только дело касается усыновления, тут же в знаниях проступают белые пятна. Сложилось определенного рода отрицание, что в момент рождения, в последующие несколько дней, недель, месяцев жизни ребенок, разлученный с матерью и отданный в руки незнакомцев, может глубоко страдать от этого. В чем же причина того, что мы так долго не приемлем очевидного?

Многие ли из нас помнят первые три года жизни? Означает ли отсутствие памяти, что эти три года никак не повлияли на нас, нашу личность, наше восприятие, наше отношение? Как много людей, ставших в детстве жертвами сексуальных домогательств, помнит сами домогательства? Поверим ли мы, что человек, успешно спрятавший эти воспоминания от осознания, застрахован от того, что они будут иметь влияние на его последующие отношения с людьми? В случае жестокого обращения, домогательств мы, безусловно, признаем, что эти факты имеют продолжительное влияние на его жизнь, победить которое могут только годы терапии. А что же для ребенка, как не наибольшая жестокость, есть его разлука с матерью?

 

 Есть причины считать, что во время беременности мать развивает чрезвычайную степень чувствования своего ребенка. Дональд Винникотт называет этот феномен «начальная поглощенность материнством». Он полагал, что к концу беременности «мать постепенно достигает степени повышенной чувствительности, которая создает условия для на ответных проявлений малыша, для его дальнейшего развития, для движений». Он подчеркивает, что только мать может знать, что чувствует и в чем нуждается ее малыш, поскольку только она находится в контакте с ним.

Гормональная, физиологическая, эмоциональная подготовка матери обеспечивает ребенку чувство безопасности, которое он может получить только от нее. Естественным образом чувство безопасности плода в утробе переходит в чувство безопасности младенца на руках у матери, а у годовалого малыша – просто в ее близости. Это чувство безопасности развивает в нем ощущение своей целостности, «правильности».

 Зародившаяся связь в утробе с биологической матерью, является частью континуума, который, будучи нарушенным, оказывает на ребенка огромное влияние. Я думаю, что утрату матери ребенок переживает и как частичную утрату самого себя.

 Флоренс Клотье отмечает, что помимо удовлетворений обычных потребностей, усыновленный ребенок еще нуждается в компенсации травмы, оставшейся после утраты биологической матери. Он оказался лишен этих базовых отношений с матерью, которая после физического отделения друг от друга, оберегает и дает пищу в этом новом чужом мире вне матки. Так он узнает, что мир враждебен, мама может исчезнуть, а любовь – пройти.

И если мать не может полностью окружить ребенка заботой, он начнет сам осуществлять эти функции. Это явление называют преждевременным развитием эго. После насильственного, травмирующего разделения с матерью ребенку приходится обходиться самому, существовать отдельно.

 

Часть третья.

Вместо длительного постепенного процесса развития, его эго формируется преждевременно, до того, как он к этому готов. И хотя благодаря этому младенец может выжить в мире, который, после пережитого предательства, предстает враждебным, нельзя считать это нормой. Некоторые психологи прямо говорят о том, что разлучение матери и ребенка, не достигшего трех месяцев, носит патологический характер. Этот компенсирующий фактор, обеспечивающий выживание, вызывает еще и чувство тревожности, чрезмерной настороженности, ребенок не ощущает себя в безопасности, безмятежности первичных взаимоотношений с матерью. И хотя этот фактор лишается своей ценности как средство выживания, если малыш попадает в приемную семью, ребенок уже оказывается не в состоянии это прочувствовать. Он знает, что может лишиться заботы в любой момент. Ребенок становится чересчур настороженным, это значит, что он постоянно выверяет в своем окружении такое поведение, которое сможет уберечь его от повторного разрыва. Один усыновленный описал это как «прогулку по узкому мостику через Гранд-Каньон».

Многие усыновленные дети чаще говорят о невозможности положиться на кого-либо, о необходимости рассчитывать только на свои силы, чем о вере в надежность своих опекунов. Они испытывают эти чувства, сколько себя помнят, и даже еще до этого. Вот что можно услышать: «Это как будто я села в своей кроватке и сказала себе: «Я не могу доверять никому, я должна позаботиться о себе сама». Она больше не ощущала ни благополучия, ни безопасности. Ее потерю не восполнить никогда.

Еще один результат повышенной тревожности, который первоначально не был озвучен в моём исследовании, упомянули почти все опрашиваемые. Это психосоматические проявления или хронические заболевания, которые, начавшись в детстве, продолжились и во взрослом состоянии. Чаще всего мне называли такие хронические соматические расстройства, как: боли в желудке, мигрени или головные боли, астму и аллергию, shuttering или тики и проблемы с кожей.

Чаще всего жаловались на боли в желудке. И это говорит о многом, если знаешь о зависимости между пищеварительными процессами и эмоциональным состоянием. Эту зависимость замечали всегда на протяжении истории, она отражена в народных выражениях о невозможности «переварить» что-либо, о том, что от некоторых ситуаций может «тошнить», или можно быть «сытым по горло». Во всех этих расстройствах можно увидеть результат тревожности, порожденной подсознательным страхом усыновленных детей того, что их могут бросить, лишить пищи, питания.

 Случаи рвоты, диареи, головных болей и острой депрессии, бессонницы, последовавшие после отказа биоматери, могут быть расценены как реактивация соматической и эмоциональной памяти и повторное проигрывание первоначальной органической реакции на утрату. Вот пример менее острого, но более распространенного явления: выросшая в приемной семье женщина рассказывает, что «просто заболевает», когда они с мужем расстаются на три недели. Она объясняет это тем, что ей не хватает друга, с которым можно поговорить, но такая болезненная реакция свидетельствует о более глубоких корнях. Другие усыновленные дети говорили мне, что они часто заболевали, если им приходилось расстаться с матерью, чтобы поехать в лагерь или навестить родных. Один мужчина сказал, что когда он уехал в колледж, он ощущал огромную тревогу вплоть до физического недомогания, а женщина рассказала мне, как во время медового месяца несколько раз звонила маме, но все равно чувствовала себя плохо. Эти примеры показывают, как может реактивироваться память о травме.

 

 Большинство центров не знает, как работать с такими детьми. В основном потому, что трудно понять истинную причину их поведения. Слишком редко психологи осознают, что усыновленные дети бессознательно реагируют на страшный опыт: утрату биологической матери. Следовательно, отсутствует контекст, в котором нужно рассматривать их чувства и поступки. А ведь причины их поведения вполне объяснимы и понятны с точки зрения их опыта.

К примеру, приемные родители жалуются, что дети часто «выступают» в свой день рождения. Начинается с радостного возбуждения, но может кончиться срывом праздника. Но нужно ли удивляться, что многие усыновленные дети саботируют празднование своего дня рождения? Кто захочет праздновать тот день, когда его бросила мать? Конечно, скорее всего, они никогда не отдавали себе отчет в том, что на самом деле происходит с ними, почему они делали это. Из рассказа ребенка: «Я не знаю, почему я так поступал. Я знаю, что мама очень старалась, так хотела, чтобы нам было весело. Но не знаю почему, я злился и грустил одновременно. Я просто не мог веселиться. Мне хотелось убежать и спрятаться».

Моя дочь никогда не срывала дня рождения, он у нее – за четыре дня до Рождества. Но когда ей исполнилось 20, она сказала мне, что каждый год она ощущает следующие за ним три дня (до того дня, как мы принесли ее домой), как самые худшие в году. Она чувствует полнейшую беспросветность, беспомощность, одиночество и подавленность. Таким образом она каждый год возвращается к пережитым в младенчестве чувствам. Для усыновленных детей (так же, как и для их биологических матерей) день рождения – не праздник, а воспоминание о горе и утрате.

 

 Можно заметить, что ребенок, ведущий себя деструктивно, вызывающе, таким способом пытается привлечь внимание к своей боли. Он ощущает хаос внутри себя, поэтому создает хаос вокруг. Многие приемные родители, не понимая, что происходит с ребенком, западая в собственный страх отвержения, ругают ребенка вместо того, чтобы разобраться и признать важность его чувств. Это только усиливает ощущение непонятости, которое вновь и вновь будет толкать ребенка на вызывающие выходки, чтобы привлечь внимание к его боли.

 

А как же те тихони, которые никому не доставляют проблем? Если ребенок пережил страшную, преждевременную утрату матери, он боится потерять и средоточие самого себя. Эта потеря центра собственного Я приводит к формированию ложного Я, этакой преувеличенно важной персоны, которая, как верит ребенок, спасет его от нового отвержения. Но если внешне ребенок легко приспособился к новой обстановке, бывает трудно разглядеть тот урон, который может быть нанесен ощущению своего Я. Об этом говорит Харриет Мактигер: «Хотя психологические последствия детской травмы могут дать о себе знать много лет спустя, личность пребывает ущемленной все эти годы, даже если все скрыто под маской внешнего благополучия».

Это внешнее благополучие исключает возможность оплакать и пережить первичную утрату, которая, как говорит Мактигер, «совпадает с формированием ложного Я или персоны, тогда как закупоренные чувства не имеют выхода». Эта тенденция к формированию ложного Я важна с точки зрения изучения защитного механизма, который помогает усыновленным детям справляться со случившимся и заслуживает дальнейшего изучения, поскольку часто видится просто как «хорошая приспосабливаемость». Мы не должны успокаивать себя тем, что этот ребенок не страдает от боли. «Приспосабливаемость» может означать полное выключение.

Я наблюдала за терапией взрослых, выросших в приемных семьях. Те из них, кто не вел себя вызывающе, говорили, что ощущают, как будто ребенок, которым они были когда-то будто «умер», и что сейчас они должны стать другими, стать лучше, чтобы их не бросили вновь. Многие стремятся всем угождать во всем, постоянно ища похвалы. Детьми они были вежливы, готовы помочь, обаятельны и целиком положительны. Но, запертая внутри них, жила боль и страх, что тот никому не нужный «умерший» ребенок вернется в их жизнь, если они расслабятся. Они не могут по-настоящему привязаться к кому-либо, потому что они перестали быть собой. Они рассказывали о том, что не могли выказывать своего отношения к чему-либо, в особенности отрицательного.

Послушность, «удобность» ребенка могут быть очень обманчивы. Он не доставляет неприятностей, поэтому кажется беспроблемным. И хотя он предстает нежным, любящим, нужно обратить внимание, насколько легко он может выражать отрицательные эмоции: злость, печаль, враждебность, разочарование, чтобы удостовериться, что любовь в нем действительно есть. Проявления ли это глубокой привязанности, основанной на ощущении безопасности или же это проявления их тревожности от того, что их могут бросить вновь? Родителям кажется, что если детям хорошо жить с ними, то это и есть любовь. Те дети, которые чувствуют себя в безопасности рядом с родителями, могут легко позволить себе выражать и негативные эмоции. Дети и взрослые, ощущающие себя комфортно, свободно выражают полную гамму эмоций. Вместо того, чтобы внушать ребенку, что он не должен иметь таких-то чувств, задача родителей или психолога – научить его выражать их приемлемым способом.

 

Очень важно осознать, что чувства ребенка – законны и адекватны. И хотя, узнав о причинах, побудивших биологическую мать отказаться от него, ребенок поймет это на уровне разума, но это не победит и не ослабит его чувств. Как сказала моя дочь, когда наконец позволила себе осознать боль утраты своей биоматери: «Я понимаю, что ей пришлось отказаться от меня, мама, но почему мне от этого не легче?». Я ответила ей, что доводы понимает разум 14-летней девочки, а чувства, которые говорят в ней, - это чувства новорожденного младенца, который ощутил утрату матери, покинувшей его навсегда. Ребенку все равно, почему она сделала это, он просто чувствует себя брошенным, и этот брошенный малыш всю жизнь живет внутри каждого усыновленного.

 

Часть четвертая.

Если приемная мама сама не слишком уверена в том, что она – мама своему ребенку (и я думаю, что эта неуверенность в каком-то смысле небеспочвенна), ребенок может приложить немало энергии к тому, чтобы еще больше расшатать ситуацию. В конце концов, «злая мачеха» - это не настоящая мама, так что ребенок не обязан с ней считаться. Приемная мать может идти у него на поводу и позволять ему недопустимые выходки в надежде вернуть его любовь. Или, чувствуя себя отвергнутой, вести себя агрессивно, отторгающе по отношению к ребенку, задавая таким образом порочный круг отвержения, злости, тревоги и капитуляции, а приведет это снова к ощущению беспорядка и новым выходкам.

Иногда этот сценарий проигрывается наоборот, если ребенок, которого уверили в том, что он «особенный», чувствует, что должен соответствовать, быть идеальным, чтобы сохранить родительскую любовь. Эта потребность в исключительности может оказывать непосильное давление на ребенка, старающегося соответствовать усвоенным ожиданиям, которые зачастую недостижимы. В результате ребенок чувствует себя никчемным и неподходящим, это усилившиеся чувства того времени, когда он оказался недостоин первой матери. Потребность быть идеальным для своих родителей-спасителей подавляет в нем собственное Я для того, чтобы исполнять их желания. Такое ощущение, что это необходимое условие для выживания: «Либо ты будешь хорошим, либо от тебя избавятся».

Неуверенность в собственной «хорошести» может переживаться тем острее, чем меньше ребенок понимает истинное значение любви. Многим детям говорят, что биологические матери отказались от них, потому что любили их и хотели для них только хорошего. Это задает следующий мыслительный контекст для главного чувства: если кого-то любят, то его бросают. Приемные родители оказываются перед дилеммой: они хотят представить биологическую мать в благоприятном свете, но не знают, как добиться этого, не задавая такого равенства между любовью и отвержением. Фраза «твоя мама любила тебя и поэтому отдала» не кажется ребенку логичной. Матери, которые любят своих малышей, не отдают их. Биологические матери тоже пытаются преодолеть это: значительное количество этих здоровых женщин не могут вновь зачать ребенка.

Дилемма эта столь остро стоит перед ребенком по той причине, что он отчаянно нуждается в любви, хотя это и кажется ему опасным. Потребность защититься от дальнейшего разрушения понуждает его дистанцироваться в ответ на сближение. Даже, описывая отношения с матерью как в целом удачные, ссылаются на их эмоциональную пустоту. Типичный ответ на вопрос о степени близости с матерью дала женщина, у которой с матерью сложились вполне доверительные отношения, она старалась подражать ей, но заметила: «Я не могу обсуждать с ней мои личные переживания». Она рассказала, что игнорировала собственные чувства и полностью подстраивалась под свою мать.

В моем случае с моей дочерью я заметила, что ей было легче поговорить со мной ночью, когда ее защита ослабевала, или же по телефону. Физическая отдаленность друг от друга давала ей необходимое чувство безопасности, чтобы высказать то, что было у нее на сердце. Она могла позволить себе доверительность в разговоре, только если ее не пугало мое присутствие. И только последнее время, спустя годы психотерапии и той работы, которую мы проделали вместе, моя дочь может сесть рядом со мной и рискнуть моей любовью.

Когда я усыновила мою старшую дочь, некому было сказать мне, что она перенесла травму, которая наложит серьезный отпечаток на все аспекты наших отношений. А если бы и было кому, то, возможно, как я уже сказала, я бы просто не поверила. Будущие приемные родители, приходящие ко мне на консультацию, точно не хотят верить. Трудно принять то, что изменить нам не под силу. И мы не можем вычеркнуть травму расставания с первой матерью. Но мы можем другое – понять страдания ребенка, принять его чувства и найти пути выхода из этой боли.

 Для тех детей, которые действительно не могут жить со своей биологической семьей, усыновление по-прежнему остается наилучшим решением, но вместе с тем насущно необходимо, чтобы приемные родители, психологи и общество в целом признали неоднозначность этого решения. Необходимо понять, что все приемные дети по определению перенесли травму утраты в начале своей жизни и что этот опыт имеет огромное влияние на все их последующие отношения.

Да, боль сильна, но и исцеление возможно. Это долгая дорога, но мы должны осилить ее вместе: биологическая мать, приемный ребенок и его родители. Мы не можем изменить прошлое, оно навсегда пребудет частью нашей истории. Сожалеть о нем – значит понапрасну переводить энергию, точно так же, как беспокоиться о будущем (вместо того, чтобы планировать его). И то и другое истощают силы, которые нужны нам, чтобы быть здесь и сейчас, чтобы действительно быть здесь друг для друга, чтобы принимать, понимать и разделять чувства друг друга. Давайте будем жить сейчас, и пусть исцеление начнется.

 

Есть вопрос или комментарий?..


Ваше имя Электронная почта
Получать почтовые уведомления об ответах:

| Примечание. Сообщение появится на сайте после проверки модератором.

Соседние подразделы:
Занятие 1
Занятие 2
Занятие 4
Занятие 5
Занятие 6
Занятие 7
Занятие 8
Занятие 9
Занятие 10
Пояснительная записка
Тематический план

Количество просмотров: Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!
Вы были перенаправлены на мобильную версию. Ссылка на полную версию находится внизу сайта.
Копиляция материалов сайта child.edu.by Занятие 1. Тема Мифы и стереотипы об усыновлении. Анализ ожиданий кандидатов в связи с усыновлением....
Открыть раздел Занятие 1
Копиляция материалов сайта child.edu.by Занятие 2. Тема История развития семейных форм устройства детей в мировой и отечественной практике....
Открыть раздел Занятие 2
Копиляция материалов сайта child.edu.by Занятие 3. Тема Механизм формирования психологической травмы и её влияние на развитие ребёнка. 7 проблемных вопросов усыновлённого ребёнка....
Открыть раздел Занятие 3
Копиляция материалов сайта child.edu.by Занятие 4. Тема Роль привязанности в развитии ребёнка. Виды и проявления нарушений привязанности. Депривация, госпитализм. Пути помощи ребёнку....
Открыть раздел Занятие 4
Копиляция материалов сайта child.edu.by Занятие 5. Тема Специфика социальной роли усыновителей....
Открыть раздел Занятие 5
Копиляция материалов сайта child.edu.by Занятие 6. Тема Правовые и организационные аспекты усыновления. Алгоритм поиска и усыновления ребёнка....
Открыть раздел Занятие 6
Копиляция материалов сайта child.edu.by Занятие 7. Тема Адаптация в семье усыновителей....
Открыть раздел Занятие 7
Копиляция материалов сайта child.edu.by Занятие 9....
Открыть раздел Занятие 9
Копиляция материалов сайта child.edu.by Занятие 10....
Открыть раздел Занятие 10
НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЦЕНТР УСЫНОВЛЕНИЯ Министерства образования Республики Беларусь ПРОГРАММА ПОДГОТОВКИ КАНДИДАТОВ В УСЫНОВИТЕЛИ Составитель:...
Открыть раздел Пояснительная записка
Копиляция материалов сайта child.edu....
Открыть раздел Тематический план
На базе ГУО «Социально педагогический центр г. Мозыря» проводится планомерная работа по изучению личностных особенностей людей, желающих быть замещающими родителями....
Открыть раздел ОХРАНА ДЕТСТВА: вопросы диагностики и обучения кандидатов в замещающие родители
ПОСТАНОВЛЕНИЕ СОВЕТА МИНИСТРОВ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ 28 октября 1999 г. N 1678 ОБ УТВЕРЖДЕНИИ ПОЛОЖЕНИЯ О ПРИЕМНОЙ СЕМЬЕ [Изменения и дополнения:...
Открыть раздел Положение о приемной семье
Сопровождение приемных семей
Открыть раздел Сопровождение приемных семей
Интернет-ресурсы государственных органов president.gov.by Официальный Интернет-портал Президента Республики Беларусь government.by Совет Министров Республики Беларусь sovrep.gov....
Открыть раздел Полезные ссылки
The LineAct Platform